Узри корень, Все про Русов, Секретные материалы, Тайны 3-го рейха, НЛО, пришельцы, Палеокосмонавтика, Скрытая история, Тайны, Загадки, О Великих Богах
Информация к новости
  • Просмотров: 0
  • Автор: Anubis
  • Дата: 22-11-2014, 19:37

Голод 1933 года (1 часть)

Категория: Эксклюзив Сайта >> Запретная История

Голод 1933 года (1 часть)


"Спасибо товарищу Сталину за счастливую и радостную жизнь." (из советских лозунгов).

Начиная с весны 1929 года, Одесса все резче ощущала недостаток продуктов и предметов первой необходимости. Плоды сплошной коллективизации ярко сказались уже в 1930 году, а к концу 1931г. двухкилограммовая буханка черного хлеба стоила на рынке 40-50 рублей.

Как ни хвастали большевики "достижениями" в "социалистической перестройке" сельского хозяйства, но лучшим свидетельством этих "достижений" было введение в богатейшей стране в мирное время карточной системы. 1932-й год нес с собой значительное ухудшение питания, идущее в ногу с прогрессом коллективизации села. Поиски пищи уже стали главным содержанием повседневных забот одессита.

Однако население города жило своей отдельной жизнью, мало знало и мало понимало, что делается на селе. С приближением уборки хлебов и особенно с наступлением ее, в городе производились массовые мобилизации коммунистов для отправки их на хлебозаготовки. Хлебозаготовки занимали центральное место на страницах областной газеты "Черноморська Комуна". В городе росла тревога насчет будущего его снабжения. На карточки выдавался лишь хлеб, и то с частыми перебоями.

Кроме хлеба, на полках продовольственных магазинов и ларьков лежало лишь искусственное, никому ненужное кофе "Здоровье". Все реже и реже появлялись какие-либо дешевенькие "Микадо" или что-то вроде пряников, весьма сомнительного состава. Появлялось иногда повидло и даже булочки или пирожки. Но это бывало не каждый день и не по всему городу, а где-либо в одном-двух ларьках, и то в микроскопических количествах, способных удовлетворить несколько десятков человек из 500 с лишком тысяч населения города. Тысячи людей, не занятых работой, бродили по городу, разведывая, не появилось ли где что-либо съедобное на витринах.

Газеты все громче и тревожнее кричали о срывах хлебозаготовок в разных районах. В город устремлялись потоки людей из села, вплотную ставшие перед лицом надвигающегося голода. Они рассказывали, что в колхозах из-под молотилок забирается все до зерна и увозится в государственные склады. Немногие сохранившиеся единоличники подвергаются разнообразным репрессиям, понуждающим их к сдаче всего собранного хлеба. Если крестьяне, лишаемые хлеба, могли иметь что-то у себя в огородах, а также нечто из продуктов скотоводства, то интеллигенция, в большинстве ничего этого не имеющая, лишалась всякого пропитания и могла рассчитывать лишь на подачки, лишь на крохи, отпускаемые напуганным местным начальством и то при участии ее в хлебозаготовках.

Поэтому интеллигенция устремлялась в города, наряду с массовым бегством крестьян, начавшимся зимой 1929-30 годов и все нарастающим. В множестве сельских школ учебный год не мог начаться из-за бегства учителей, которые предпочитали устраиваться в городе на работу сторожами, стрелочниками трамвайных линий, санитарками, уборщицами, где хоть кое-какое снабжение хлебом было обеспечено.

Те немногие, которые пошли было в областной отдел народного образования насчет устройства в городе по специальности, напоролись там на чудовище, сидящее в отделе кадров, - бывшего палача ГПУ, и продолжавшегл своими методами "управлять" и в отделе народного образования. Не один учитель и учительница вылетали пулей из отдела кадров сами, или же, будучи так мастерски выброшены, что доставали лбом противоположной стенки.

Этот заплечных дел мастер, будучи выгнан из ГПУ за неумелое исполнение порученной ему провокации, был использован для "наведения порядка" в отделе народного образования. Главной же задачей, возлагавшейся на него, было провести учет всех учителей по городу, работающих не по специальности, и вместе с отделом труда, на основании соответствующего постановления, выловить их и в обязательном порядке отправить на село, где главными кадрами оставались лишь "учителя", имеющие образование за 7, а то и 5 лет сельской школы, плюс 2-3, самое большее шестимесячные учительские курсы, на которых основным "педагогическим предметом" была политическая подготовка.

Однако учителя меняли адреса, окончательно скрывали свою специальность, заявляя себя "природными" сторожами, уборщицами и т.д. (Тогда это было сравнительно нетрудно сделать, т.к. жестокая паспортизация, каковая наступила несколько позже, еще не была произведена).

Седьмого августа 1932 года был издан Центральным Исполнительным Комитетом закон, карающий за расхищение социалистической собственности, объявленной "священной и неприкосновенной". Таковой неприкосновенной социалистической собственностью являлся отныне хлеб для вырастившего его колхозника. За горсть зерна, унесенную колхозником в кармане с молотильного гумна, советский суд приговаривал его если не к расстрелу, то к десяти годам каторжных работ.

Такая же кара ожидала всякого рабочего многочисленных пищевых фабрик, находившихся в Одессе, осмелившегося что-либо унести или даже съесть на производстве. Большинство конфетных фабрик, консервных заводов, сахарных и винодельческих заводов, макаронных фабрик работали на экспорт. Город же, вырабатывающий все это, не смел мечтать о его употреблении.

Исключение составляло начальство. Закрытые распределители не имели разве что птичьего молока. Они снабжали высших партийных сановников города. Такие же закрытые, то есть недоступные для народа, магазины обслуживали ГПУ и командно-политический состав Красной Армии. Через такие же магазины эти категории снабжались первоклассными промышленными изделиями: обувью, одеждой и проч., вплоть до патефонов и карманных часов, являвшихся предметом роскоши. И все это отпускалось по дешевым ценам. Обычно эти магазины имели вход не с улицы, а со двора, не имели никакой вывески и вход их охранялся стражей.

За этими распределителями наивысшей категории следовали другие, более низких категорий для начальства меньших рангов. Несравненно беднее последнего из них были Церабкоопы, снабжавшие рабочих, редко когда имевшие что-либо, кроме хлеба. Нормы хлеба для разных предприятий были также разные. В то время как рабочие январских? мастерских получали по 2 фунта хлеба, рабочие какого-либо деревообделочного или трикотажного предприятия получали вполовину меньше. Администрация пищевых заводов обычно кое-что дополнительно отпускала для своих рабочих, правда исключительно из худших сортов продукции, к тому же бракованной.

Но это возможно было только лишь до издания закона от 7-го августа 1932г. После этого такая практика повлекла бы за собой расстрел или каторгу для администраторов завода. Служащие низших категорий - делопроизводители, счетоводы, машинистки, плановики - снабжались еще хуже последних категорий рабочих. По этой же категории снабжались профессора и преподаватели высших и средних школ. Кустари снабжались еще хуже. На последнем месте по снабжению были кустари-одиночки, не желавшие пока идти в артели, зарегистрированные на бирже труда безработные, старики, находившиеся на соцстрахе, больные, инвалиды. Каких бы то ни было частных предпринимателей или даже мельчайших торговцев, каковыми так богата была Одесса при НЭПе, почти не было уже. Они были задушены экономически и лишены избирательных прав как паразиты и эксплуататоры.

В соответствии с законом от 7 августа производились многочисленные судебные процессы как в городе, так и особенно в деревне. Судебные процессы проводились открыто в присутствии большого количества людей. Бесконечно устраивались показательные суды и в селах, и на всех без исключения заводах. На эти процессы силой сгонялись все жители данного села или же работники завода с тем, чтобы поглубже пронизать каждого из них страхом перед смертельной карой за самое незначительное "хищение" социалистической собственности.

Приезжающие с хлебозаготовок горожане рассказывали о многочисленных жертвах закона от 7/8. Один рассказал мне, как была предана суду женщина, у которой в кармане обнаружили семечки подсолнуха, когда она возвращалась с поля. Суд присудил ее к 10-ти годам каторжных лагерей. Она пыталась убедить суд, что эти семечки были взяты ею еще из дому (поскольку она имела в огороде подсолнухи) вместо хлеба, которого у нее не было. Но суд имел приказ беспощадно карать, чтобы у других наперед выбить даже мысли из головы о присвоении "священной социалистической собственности", будь это хоть початок кукурузы или гроздь винограда, или одно яблоко.

Придя домой, муж осужденной сел к столу, в великом горе схватившись за голову, и так и не встал больше с места. Осталось шесть детей, старшему из коих едва исполнилось 13 лет. Лишившись матери и отца и не имея дневного пропитания, они ушли бродить в поисках скорой и неминуемой смерти. Аналогичных процессов по области в короткий срок насчитывалось многие тысячи.

Один уполномоченный по хлебозаготовкам рабочий-коммунист, которому вдолбили в голову, что продовольственные затруднения обусловлены "кулацким саботажем" (хотя " кулаки" уже давно гибли как мухи на севере и в сибирской тайге), с увлечением рассказывал о том, как он вместе с другими уполномоченными рыскали по сохранившимся у крестьян, но опустевшим от зерна амбарам и сараям, опустевшим от скота, как они перещупывали и перерывали огороды в поисках хлебных ям у единоличников, как они взламывали печки и разрушали стены хат, как они забирали даже обнаруженный послед, оставшийся после хлебозаготовок, или же обнаруженных пару кило муки. Даже хлеб, недопекшийся, забирали из печей, а варившуюся кашу выбрасывали на улицу. То, что он рассказывал, было не исключением, а правилом и применялось во всей области. Далее он рассказал, как на кладбище был обнаружен хлеб, зарытый в гробу. "После этого, - говорил он, - пришли мы к попу и велели открыть церковь. Он открыл, мы вошли.

- Да снимите же шапки, прошу вас, - храм святой.

- Кому храм, а тебе зернохранилище, - ответили мы.

- Видит Бог,- говорит поп, - что такого греха нет за мной. Найдете зерно, расстреляете меня.

- Где тут крест Ваш и Евангелие? - спросил Борис, наш главный.

Поп говорит:

- В алтаре. А зачем вам?

- Тащи сюда, - говорит Борис.

Поп ни в какую.

- Нельзя, - говорит, - это святыня. Что вы хотите делать?

- Ну, раз нельзя, - говорит Борис, - так мы сами пойдем к твоей святыне.

И пошли в алтарь. Поп - не пускать.

- Не смейте, - говорит, - нехристы! Да еще в шапках...

Ну, мы его толканули как следует. Поп покатился по полу, запутавшись в своей рясе, а мы в алтарь. И правда - на престоле крест и Евангелие лежит.

- Ступай сюда, - кричит ему Борис. Поп не идет. Мы выглянули из алтаря. Оказывается, он стоит перед алтарем на коленях, скрестив руки на груди и молится, а слезы ручьем так и льются.

- Ступай сюда! - закричал снова Борис и пугнул его таким матом в Бога, что тот вскочил как ошпаренный и сразу в алтарь.

- Становись на колени, - говорит Борис, - и присягай перед своим крестом и Евангелием, что в церкви не спрятан хлеб.

Поп ерепенится. Ну, я тогда не долго думая схватил крест, - Ах ты, - говорю,- сякой-такой… твою… и т.д. Ты что же это, - говорю, - спрятал хлеб и боишься, что твой Бог покарает тебя за ложную присягу?! Клянись немедленно!!!

Поп испугался порядком, трясется весь, а присягать не хочет. Ну, я его как стукнул по черепу крестом, разозлился я больно, так от того креста лишь щепки посыпались. Крест был деревянный, да видать и старый.

Но так и не стал клясться. - Ищите, - говорит, - все равно вы уже осквернили тут все. Ну, мы и взялись искать. Все вверх ногами перевернули. Иконы, хоть и не надо, мы умышленно срывали со стен и бросали так, что только стекло звенело. Всюду поискали, - нет ничего. Вот досада! Попробовали самый-то ихний престол переставить, - не поддается. Сбросили мы разные там покрывала со всем, что на них лежало и давай ломать этот стол. Поп совсем как бы ошалел. Он даже побелел, трясется, молитвы быстро говорит, то громко, то тихо. Смех да и только. Забрались мы под престол, под самый пол залезли, - нет хлеба.

- Ты брось молиться, - закричал Борис, схватив попа за крест, что на шее. - Говори, где хлеб спрятан? Мы имели точные данные, что здесь ты спрятал хлеб.

- Видит Бог, видит Бог...- одно твердит поп.

Борис как рванет его за крест, так и сорвал с цепью, так что поп даже на землю рухнул под общий хохот. Ребята подхватили брошенный Борисом крест, да в окно его, только засвистело. Так мы хлеба и не нашли, а попа все же арестовали и теперь он сидит в ГПУ. Думаю, что там признается.

- А за что же вы так над человеком издевались, раз хлеба не обнаружили, и зачем церковь разоряли? - спросил один из слушавших рассказчика рабочих.

- Если бы он был человек, а он же поп. Сказано - "опиум для народа"! - ответил хлебозаготовитель, как бы недоумевая…

Одесский порт никогда не был пустым. Повседневно в нем грузились свои и чужие пароходы зерном, сахаром и разными изделиями одесских и других фабрик Пищепрома. Заграницу выпускались товары исключительно высокого качества. Таможня браковала каждую бутылку вина, коробку папирос, ящик конфет или халвы, или банку консервов, на упаковке которых была хоть небольшая царапина.

Все выбракованное поступало в распоряжение ГПУ, выделявшего часть из этого "брака" для распределителей высшей категории, а остальным распоряжалось по своему усмотрению. Все эти товары, как и другие, продающиеся в закрытых распределителях, можно было купить на базаре из-под полы по сказочно высоким ценам. Случалось, что купленная из-под полы буханка хлеба оказывалась лишенной мякиша и заполнена конским навозом, вместо масла можно было купить брынзу, обмазанную маслом.

В городе существовали коммерческие магазины, в которых можно было купить прекрасный костюм, пальто, отрезы, обувь. Но цены здесь были неприступны, например манто, стоившее в распределителе 200 рублей, здесь стоило 8-10 тысяч рублей. Для изъятия у населения золота и драгоценностей в городе открывались магазины "Торгсина", имевшие в продаже разнообразные продукты, только за золото, драгоценные камни и иностранную валюту...

Невыполнение колоссального плана хлебозаготовок Одесской области влекло за собой в качестве якобы репрессивной меры сокращение хлебного пайка городу. Конечно, руководители от этого ничуть не пострадали, а страдало трудовое население города. Начиная с декабря, хлебный паек сокращался не раз. Особоуполномоченные, приезжавшие из ЦК на собрание городского партийного актива (тайное, конечно), говорили: "Не хотите как следует развернуть хлебозаготовки, город не получит хлеба. Благоволите отчитаться перед рабочим, почему он получает сокращенный паек, не по вине ЦК, а по вашей вине."

Однако ни угрозы, ни бесконечные репрессии по отношению к коммунистам, не сумевшим взять хлеб больше, чем его было в действительности, ни к чему не приводили. Сперва было проведено небольшое сокращение хлеба с предшествуемыми ему собраниями рабочих, на которых объясняли, что это временная мера. Вот, мол, снова посылаем свежие силы на село, как только план подтянем, так и паек восстановим. Однако государству слишком много нужно было хлеба, в том числе для вывоза за границу, а хлебозаготовки так туго шли, что тысячи хлебозаготовителей, посланных на село, пожалуй, больше съедали, чем заготовляли, и за первым сокращением пайков последовало второе, более серьезное.

Хлебный паек некоторых категорий рабочих сокращался в 2 раза, а некоторых и того больше. Паек служащих и кустарей подвергся сильнейшему сокращению. Некоторым категориям служащих оставили всего 100 грамм хлеба в день. Кустари-одиночки и семьи служащих были вовсе лишены снабжения. К такому сокращению основательно готовились. После тщательно засекреченного собрания городского партийного актива такие же собрания прошли по городским районам, затем по заводам. На собраниях заводских партячеек было немало эксцессов.

Для примера приведу случай, имевший место в январских мастерских. Коммунист-рабочий спросил представителя райкома, чем он должен будет кормить семью, состоящую из 7-ми малых детей и нетрудоспособной жены после такого сокращения хлебного пайка, являвшегося единственным источником жизни, на что уполномоченный ответил: "Товарищ, у тебя нет элементарной партийной сознательности, поэтому ты хнычешь. Партия требует жертв. Что будет, если мы беспартийным уменьшим хлеб, а коммунистам оставим?"

Тот ответил: "Начиная со сражений на баррикадах в 1917 году и по сей день, я, как и большинство здесь присутствующих, бесконечно приношу жертвы. Теперь я должен принести в жертву своих детей, во имя чего? Ради чьих интересов? Разве мы не видим, что у крестьян отнят весь хлеб и они до весны все перемрут, вон, теперь уже появляются на улицах трупы умерших от голода. Но это изъятие нам объясняют ростом потребности в хлебе наших городов. А разве мы не видим, куда идет хлеб и все наше продовольствие? Вон, на корабли грузится день и ночь и идет за границу. Довольно! Я не в состоянии больше приносить жертвы во имя чуждых рабочему классу интересов. Я пробыл в партии 15 лет, теперь я окончательно убедился, что нас ведут к гибели и вот вам мой партбилет." Рабочий швырнул свой партбилет в направлении к президиуму, а сам удалился, продолжая кричать и ругаться.

Он вышел в коридор, но тут его схватили посланные вслед коммунисты. Он отбивался и кричал. На крик стали сбегаться рабочие. Но ему заткнули рот платком и уволокли. Рабочие же, видевшие эту сцену, были весьма удивлены, ибо они знали этого своего товарища по станку, как весьма преданного коммуниста.

После партсобраний на заводах были собраны инженерно-технические работники и беспартийные рабочие из наиболее "сознательных" и надежных. Наряду с этим проведены комсомольские собрания. Лишь после такой постепенной подготовки все более и более широкого круга лиц были собраны заводские митинги, где объявлено о сокращении хлеба. Причем, коммунисты, комсомольцы и итээровцы должны были разместиться между рабочих и быть готовыми пресекать на месте неугодные выкрики, а, если надо, то и хватать выкрикивающих. Не приходится и говорить, что все такие собрания были наводнены агентами ГПУ, готовыми на любые акции.

Всюду было проявлено большое недовольство. Местами произошли крупные скандалы с немедленными арестами. На некоторых заводах, в том числе на канатном, вспыхнули общезаводские или частичные забастовки. На строительстве у Хаджибиевского лимана, в обед этого дня выступил один оратор, призвавший 300 присутствовавших рабочих браться за оружие, сбросить в море мучителей своих и прекратить отправку хлеба за границу. В одном ресторане на Дерибасовской во время обеда на стол вскочил человек с красной лентой через плечо и также призывал к оружию. Студенты-крестьяне пединститута после объявления им о том, что они должны отныне сами себя обеспечивать хлебом (это после обреченности их родителей на голодную смерть), стали в длинную очередь к канцелярии института с тем, чтобы взять документы, оставить город. Директор института умолил обком выдавать хоть немного хлеба, ибо половина студенчества бросит учение.

Таких случаев по городу было много. ГПУ не успевало вылавливать всех "зачинщиков". С наступлением ночи по городу развертывалась настоящая жатва. В одну только первую ночь было арестовано более 4000 человек, главным образом рабочих, проявивших мало-мальски активно свое недовольство. На предприятиях, где были частичные забастовки, были арестованы все забастовщики. На канатном заводе количество арестованных рабочих исчислялось около сотни. Все же остальные навсегда были запятнаны и рано или поздно должны были неизбежно поплатиться за свое участие в забастовке. Это, по-видимому, были последние забастовки в СССР. Начавшиеся аресты долго не прекращались. Наряду с забастовщиками и недовольными снижениями пайков, т.е."хныкающими", арестовывалось огромное количество тех людей, которые вечно числились в черных списках ГПУ, - это так называемые "бывшие" люди, в прошлом участники других партий и многие другие.

Изо дня в день в городе росли грабежи и убийства. В разных частях города обнаруживались на улицах куски порубленных человеческих трупов. В соседнем со мной дворе оказался мешок с изрубленным трупом. Банды грабителей, часто одетые в форму ГПУ, в самом центре города в ночное время раздевали и разували мужчин и женщин, пуская их в одном белье и босиком. На стенах зданий и на улицах появлялись антисоветские листовки, отпечатанные на множительных аппаратах и писаные вручную. Коммунисты, комсомольцы и пионеры обязаны были ходить по городу, собирать и срывать эти листовки, доставляя их в партийные комитеты. В свою очередь этим занимались агенты ГПУ.

Колоссальные пятиэтажные тюремные корпуса Одессы были до отказа набиты арестованными. Под тюрьмы отводились уже дополнительные здания. Кроме жестоких "допросов", которым подвергали забастовщиков, требуя "сознаться", кто их подстрекал на забастовку, их морили голодом. В результате пыток и голода население тюрьмы вымирало. Можно было видеть ночью, как из тюрьмы тянулись целые обозы автокаров и повозок, нагруженных трупами. Телеги были так переполнены, что руки и ноги мертвых свисали и болтались за бортами их. На улицах города все чаще и чаще можно было видеть умерших от голода. Особенно много было детей. Все учащались случаи самоубийств. Много несчастных кончали свою жизнь, бросаясь под трамвай.

В это же время корабли по-прежнему продолжали отплывать за море, нагруженные продовольствием. Партийный актив по-прежнему объедался первоклассными продуктами и лакомствами. А партийные модницы наперебой заказывали себе в специальном конфексионе великолепные платья и пальто, в то время как население города не могло достать дешевой тряпки. Кроме этих узаконенно-привилегированных категорий паразитов, питающихся за счет все тощающего тела народного, были паразиты неузаконенные, но, как спутники всяческих бедствий, неизбежные.

Однажды я встретился на улице с бывшим моим сокурсником по имени Лева. Несмотря на то, что был выходной день, на мне была старенькая пара, иного лучшего костюма у меня не было. Лева же выглядел совсем буржуем. И физиономия у него была тоже несравненна с моей, бледной и худой. На вопросы Левы, каково мое житье-бытье, я ответил, что завидовать мне не приходится, что мои кишки беспрерывно играют марш и все больше переходят на похоронные мотивы.

Лева весьма сочувственно на это реагировал: "Не печалься, дружок, - сказал он, взяв меня под руку, - не имей сто рублей, а имей сто друзей и с голоду не помрешь." Лева меня пригласил обедать. Он всего-навсего заведывал крохотным продовольственным ларьком. Мне даже странно было, даже как-то неудобно было за Леву, что он полученные им в институте знания законсервировал сразу же с учебной скамьи, став за прилавком ларька, в котором он и находится всего, может быть, полчаса в день, а то и вовсе не бывает, ибо торговать нечем. Но Лева, конечно, рассуждал иначе. Для него была первым делом борьба за существование, а на остальное ему наплевать.

До обеда еще было порядочно, и мы с Левой продолжали беседовать. Квартира у него была великолепная. Он имел две комнаты и кухню, да старики - его родные - занимали одну комнату. Вошла непомерно разжиревшая, несмотря на свою молодость, жена Левы. Мы познакомились. Глядя на меня, она спросила, не болен ли я. За меня ответил Лева. Она даже изумилась, как это так: человек, мол, должно быть достаточно грамотен, имеет голову на плечах, а главное имеет таких знакомых, как Лева, и голодает? Ко времени обеда пришли два товарища Левы по работе со своими женами. Один из них был каким-то его начальником. Они поставили на стол по бутылке хорошего вина и наложили гору разной сдобы. "Зачем вы нанесли сюда всякой дряни, - сказал недовольный Лева, - как будто я сижу голоден или у меня нет этих разных пирожков, кренделей да пряников."

Мне казалось, что Лева бросает камешки в мой огород. Но на его лице была выражена искренность, и я понял, что положение Левы слишком далекое от моего, чтобы обладание этой сдобой считать счастьем. Подали обед. Таких обедов я уже давно не видал. Это был прежде всего великолепный украинский борщ, покрытый толстым слоем жира, с хорошим куском свинины. К обеду было неограниченное количество белого хлеба (о чем город уже давно забыл). Я проглотил ложку борща и мне сделалось нехорошо, так велико было у меня желание есть и так невообразимо роскошным и недоступным для меня был такой борщ. Это сразу заметили. "Тебе нехорошо?" - спросил Лева. "Соберите, пожалуйста, жир, - обратился я к жене Левы, - я отвык от такой пищи и мне сразу стало плохо."

Гости удивленно глядели на меня. "Человек голодает, понимаете вы?" - обратился Лева к своим друзьям. Сперва я отказался было от вина, как человек непьющий, но теперь они меня уговорили выпить стакан. Я почувствовал себя лучше и с неподражаемой жадностью ел обед. На второе подали огромную порцию хорошего жаркого, затем молочное блюдо. После всего принялись пить сладкий чай с лимоном, с прекрасным вишневым вареньем и сдобой. Я не чувствовал, что наелся. Наоборот, у меня разгорелся аппетит так, что я съел бы еще несколько обедов. Но я сдерживался, боясь заболеть, и от предложения добавить после каждого блюда с благодарностью отказывался.

Будучи истощенным и ослабленным, я совершенно охмелел от одного стакана вина и собрался уходить. Жена Левы завернула мне в бумагу всю оставшуюся сдобу, затем отдельно завернула белую булку и оставшийся в кастрюле от обеда кусок мяса, предупредив, чтобы я нес все это осторожно, не то "голодные из рук вырвут". Здесь же Лева сказал мне, что я отныне буду на его снабжении. "Немного труднее будет дело с мясом и еще хуже с жиром, - говорил Лева, - но что касается хлебных изделий, ты их будешь получать у меня почти ежедневно. Часто можешь брать конфекты, правда, дешевые, но все же сладости, а также повидло. Будешь приходить ко мне домой и брать по-свойски."

Меня очень трогала такая забота Левы. Его жена, как и друзья, одобрительно отнеслись к столь благородному его намерению. Провожая меня, Лева объяснил, что те жалкие крохи продовольствия, которые отпускаются торговой сети для так называемой децентрализованной продажи, т.е. без карточек, идут почти целиком для самоснабжения работников сети. "Все равно, - говорил он, - город этим не накормишь, это капля в море. А человек сам себе не враг. Вместо того, чтобы разделить то, что сегодня было на столе на тысячу человек без пользы для них, лучше употребить с пользой для нескольких человек. Не правда ли?"

Конечно, Лева и его компания употребляла получаемые ими продовольственные товары не только для собственного насыщения, но и для приобретения таких костюмов, как на Леве, для получения таких квартир, как у Левы, и для разных прочих благ, превратившихся для сотен тысяч одесситов в недостижимую мечту.

Но я так и не пошел ни разу к Леве за поживой. Чувствуя и понимая, что все это украдено у голодного народа, а также боясь связи с этими людьми, я предпочел обходиться без их помощи. И хорошо сделал, что не связался с ними, так как вскорости в торговой сети были произведены многочисленные аресты. Наряду с расхищением пищевых продуктов, различные предметы первой необходимости, и в первую очередь обувь и одежда, поступавшие в ничтожных количествах в магазины, сразу же перекочевывали в коммерческие магазины, где продавались по удесятеренным ценам, а сотрудники обоих магазинов делили барыш пополам...

Все части Голод 1933 года

Голод 1933 года (1 часть)

Гойченко Дмитрий Данилович (1903-1993) - партийный и советский работник
1903, 7 октября. — Родился на Украине в крестьянской семье, в большом селе (полторы тысячи жителей) на берегу Днепра, предположительно на территории современной Днепропетровской области. Четверо (пятеро?) братьев и сестер. Обучение в гимназии. Желание отца, чтобы Дмитрий стал священником.

1918. — Гибель сестры от рук большевиков. Гибель брата во время гражданской войны.

Вступление в комсомол. Активная борьба с церковью.

1924, 19 января. — Во время крещенского крестного хода вместе с комсомольцами встал на пути верующих и не позволил им идти дальше. Его отец опустился перед ним на колени, но сын остался непреклонным.

1924–1927. — Сохранение тайных связей с родственниками (регулярная переписка оборвана им только в 1931 году из опасения, что сельские доносчики смогут выяснить его местонахождение).

1929, декабрь – 1930, апрель. — Участие в составе студенческой бригады в штурме украинской деревни во время форсированной коллективизации.

1930, октябрь. — Уполномоченный по хлебозаготовкам в селах Степановка и Яблоновка.

Рождение сына.

1932, весна. — Смерть жены.

1932, осень. — Работа в Одессе в системе народного образования.

1933, начало весны. — Получение известия о голодной смерти родителей. Безуспешные попытки переехать к родственникам в Россию. Переезд в Киев. Возобновление знакомства с другом своего детства, ставшим высокопоставленным партийным функционером.

Получение с его помощью работы в местном отделении Красного Креста.

1934, зима. — Руководство одной из МТС в Ленинградской области.

1935. — Преподавательская работа на курсах по подготовке тайных курьеров для связи с заграничными агентами НКВД в одной из западных областей Украины.

1935. — Женитьба. Жена – Мария. Работа в системе народного образования. Публичная проработка, увольнение. Проживание в доме тещи в одной из приграничных украинских областей (Винницкая, Каменец-Подольская?). Рождение ребенка (двоих детей?).

1937, начало года. — Устройство на работу в должности бухгалтера на небольшом заводе в районном центре.

1937, 23 ноября. — Арест, обвинение по 58-й статье. Конвейер пыток с целью добиться самооговора, признания в принадлежности к контрреволюционной организации и названия мнимых соучастников.

1938, 5–18 января. — Серия допросов.

1938, 7–27 июля. — Четыре этапа (по пять дней) непрерывных пыток. Отказ признать обвинение.

1940, весна. — Подписка о неразглашении «тайны следствия», освобождение. Переезд из областного центра, где находилась тюрьма, в районный городок к своей семье.

1940, два месяца спустя. — Известие о внесении в новые «черные» списки. Переезд на Донбасс, в Харьков, работа на заводе.

1940, октябрь—ноябрь. — Уход с работы (увольнение по закону невозможно), переход на нелегальное положение из-за угрозы ареста. Смена места жительства: Днепропетровск, Ростов-на-Дону, Северный Кавказ, Одесса, Киев, Москва, Ленинград, Смоленск, Ярославль.

1941. — Выход из подполья при немецкой оккупации.

1941–1943. — Рождение двух дочерей.

1943. — Бегство с приближением линии фронта в западные области Украины, Польшу, Германию. Заключение с семьей в одном из нацистских «лагерей смерти». Освобождение из лагеря. Пребывание с семьей в польском (?) лагере для перемещенных лиц. Контакты с представителями Русской Православной Зарубежной Церкви. Начало ведения подробных дневниковых записей.

1947. — Начало работы над автобиографией («Блудный сын»).

1947 (1948 ?). — Жена и дети пропали, скорее всего, были депортированы в советскую оккупационную зону, а оттуда в СССР.

1949, 19 января. — Решение посвятить жизнь служению Церкви.

1949. — Получение разрешения на въезд в США. Проживание до отъезда у друзей в районе Боденского озера в местечке Оберкоттерн. Поездка в г. Коннерсройт на севере Швабии.

1949, вторая половина года. — Прибытие в США. Поселение на недавно образованном иноческом подворье Синода Русской Зарубежной Православной Церкви возле Махопака под Нью-Йорком.

1950, июль. — Получение первого официального американского документа. Трехмесячный период безработицы. Работа на обувной фабрике. Болезнь руки, травмированной во время пыток в НКВД.

1951, февраль – до конца июня. — Госпитализация из-за болезни руки, перенесение тяжелой операции.

1951, лето. — Паломничества в католические храмы Нью-Йорка. Знакомство со священником Андреем Урусовым (1914–2002).

1952, 23 февраля. — Отъезд из подворья.

Переход в католичество.

1956. — Переезд в Калифорнию для участия в работе Русского католического центра, организованного в Сан-Франциско. Проживание в Кармеле, курортном городке на побережье Тихого океана.

1960-е гг. — Проживание в Сан-Франциско при приходе Фатимской Божией Матери, в котором исполнял должности бухгалтера, регента и чтеца. Активное участие в создании кармелитского женского монастыря в г. Сан-Рафаэль (к северу от Сан-Франциско).

Безуспешная попытка опубликовать воспоминания.

После 1985. — Христианское просветительство среди бывших соотечественников.

1993, 8 января. — Скончался Гойченко Дмитрий Данилович.

1994. — Обнаружение исследователем рукописей воспоминаний в церковном архиве.