Узри корень, Все про Русов, Секретные материалы, Тайны 3-го рейха, НЛО, пришельцы, Палеокосмонавтика, Скрытая история, Тайны, Загадки, О Великих Богах
Информация к новости
  • Просмотров: 0
  • Автор: Anubis
  • Дата: 22-11-2014, 21:31

Голод 1933 года (6 часть): Герой Блажевский - мститель народный

Категория: Эксклюзив Сайта >> Запретная История

Голод 1933 года (6 часть): Герой Блажевский - мститель народный

Человек, у которого на боку болтался револьвер, а с другой стороны военная полевая сумка, заменявшая портфель, узнав, в каком направлении мы едем, попросил подвезти его в какое-то село. Он был инструктором райпарткома. Когда мы проезжали мимо леса, он рассказал нам о том, что два года назад в самый разгар хлебозаготовок в этом лесу "банда" Блажевского поймала председателя райисполкома, привязала его к дереву и сожгла. Обуглившийся труп, привязанный к дереву цепью, был обнаружен на второй день. Над головой была прибита табличка, в которой такая кара обещалась каждому, кто забирал последнее зерно у крестьян. На табличке была надпись "Блажевский - мститель народный". Затем по нашей просьбе инструктор рассказал нам подробней о "банде" Блажевского. Смысл рассказа таков.

Весь период Гражданской войны повстанческий отряд Блажевского, являвшегося сыном сельского священника, сражался против советов. Закончилась Гражданская война. Был издан закон об амнистии. Но Блажевский был слишком дальновидным, чтобы попасться в ловушку. Абсолютное большинство его отряда разделило его позицию - умереть только с оружием в руках. Они не ошиблись, ибо со временем все амнистированные, в том числе принятые на службу в ГПУ и использованные для борьбы с их вчерашними товарищами по оружию, были истреблены. Верным Блажевскому осталось очень много людей.

Условия борьбы становились все труднее. Надежда на крах большевистской власти постепенно окончательно умерла. Отряд постепенно таял. Одни пробрались за границу, другие ушли подальше от родных мест и там приспособились к жизни. С Блажевским осталось несколько десятков наиболее смелых и глубокоидейных людей, решивших не уходить с родных мест, веря, что они еще понадобятся народу. Они не стали беспокоить представителей власти и тихо сидели в лесной глуши или же большей частью находились у верных им крестьян, а таковых было абсолютное большинство. Если же кто из представителей местных властей или местных коммунистов и иных жителей, угождавших советам доносил в ГПУ и против Блажевского высылалась экспедиция, доносчик неизбежно погибал, а имущество его часто сжигалось.

Блажевский, уничтожая врага, никогда не ошибался, ибо у него была идеально поставленная разведка. Огромное количество крестьян в целом ряде районов на территории от Белой Церкви до Черкасс и Звенигородки, было его тайными соучастниками. Да и любой почти крестьянин, знавший, что отряд Блажевского находится в селе и видя грозящую опасность, предупреждал его. Агенты Блажевского находились в ГПУ, в воинских частях, в партийных и советских органах. Поэтому-то он был неуловим. Сперва было власти подвергли репрессиям семьи некоторых участников отряда, но вынуждены были отказаться от этой меры, так как Блажевский уничтожал столько представителей власти, что благоразумнее было его не трогать...

Шел год за годом. Никакие попытки ГПУ проникнуть своими щупальцами в отряд не удавались. И вот пришло, наконец время, когда Блажевский понадобился народу.

В 1929 году, когда стали доводить твердые задания по хлебозаготовкам до крестьянских дворов, отряд Блажевского активизировался. Как только конфискуют чье-либо имущество, так гляди, и нет кого-либо из коммунистов или пошло чье-либо имущество с дымом.

В период раскулачивания и коллективазации во всех районах пришлось держать значительные воинские отряды, явно или тайно. Конечно, Блажевский избегал стычек с военными частями. И целью его была не война, а месть за терроризирование населения и дезорганизация различных мероприятий власти. Случалось, что пока сельские активисты кого-либо раскулачивают, их избы уже горят. Иногда Блажевским уничтожались сразу целые группы уполномоченных партийцев, загонявших крестьян в колхозы. В те места, где проявлялась деятельность невидимого Блажевского, направлялся иногда целый полк. Не раз прочесывались леса и села после того, как место появившегося Блажевского было оцеплено на много километров вокруг. Но ни Блажевского и никого из его товарищей поймать не удавалось.

Под видом мирных крестьян они спокойно работали по хозяйству или лежали на печке у чужих людей, кто бы эти люди ни были, даже их противники. Таков был неписаный закон среди населения: к кому Блажевский или кто из его отряда вскочил, тот должен делать все в присутствии нагрянувшей погони, чтобы замаскировать его. Каждый был убежден, что если бы он предал Блажевского, и даже был бы уничтожен весь его отряд, все равно от тайных его соучастников пришла бы гибель предателю. Однажды для прочесывания высылалась целая дивизия.

Блажевский затихал на время и снова и снова обрушивалась его карающая рука на головы особенно ретивых коммунистов, каковым был и сожженный председатель райисполкома, беспощадно расправлявшийся с крестьянами за невыполнение ими непосильных заданий по хлебозаготовкам. Во все села целой округи были посланы особые агенты ГПУ на разные незначительные должности. Эти агенты имели задание так сблизиться с населением, чтобы войти к нему в доверие. Некоторым это удалось и они были осведомлены о появлени Блажевского в их селах.

Однако пока появлялась достаточно большая вооруженная сила, Блажевский исчезал. ГПУ поняло, что его можно поймать лишь вне села, где-нибудь в лесу или в поле. Агентам были даны соответсвующие указания. И вот однажды, это дело было зимой, сильный отряд ГПУ и милиции, подкрепленный коммунистами и комсомольцами, двинулся к селу, в котором находился отряд Блажевского. Будучи предупрежден, отряд ушел. Но агент проследил направление его ухода. Был вызван батальон войск, который бросился по следам Блажевского.

Вьюга мешала Блажевскому и его отряду быстро перебраться в другое село и там "раствориться". Увидев погоню, отряд Блажевского засел между скирд соломы среди поля. Начался бой. Отряд Блажевского имел с собой несколько ручных пулеметов, винтовки и гранаты. Выбрав удобные позиции, он поражал наступающего, в десять раз превосходящего силами противника. Десяток за десятком трупов наступавших гепеушников устилали поле вокруг соломенных скирд.

Видя, что патроны на исходе, храбрецы Блажевского под прикрытием своих пулеметов подползали к убитым и забирали патроны и подходящее оружие. Не всем удавалось вернуться с добычей. В иных попадали вражеские пули. Другие же продолжали добывать таким способом патроны. Иного выхода не было. На подкрепление батальону прибыли войска, а также отряды коммунистов и комсомольцев. Это в то время, как отряд Блажевского все таял.

От брошенных гранат некоторые скирды загорелись и кольцо смерти вокруг горсточки измученных, с отмороженными руками, ногами и лицами героев, все сжималось. Но они все продолжали отбиваться, имея кровоточащие или обледенелые раны, пока последние силы не оставляли их или же не угасал проблеск сознания. Ровно двое суток шел бой, пока был убит последний человек. Так закончилась героическая эпопея благороднейшего и храбрейшего рыцаря народного и столь же героического его отряда, служивший более десятка лет символом надежды многих тысяч крестьян.

Мы спросили инструктора, видел ли он Блажевского. Он ответил, что тысячи фотографий Блажевского были распространены. Но ему пришлось однажды встретиться с ним в лесу. Блажевский имел красивое мужественное лицо, голубые глаза. Одет он был в галифе и кожаную тужурку. Через плечи крест-на-крест были надеты пулеметные ленты. На нем также была винтовка, револьвер, кинжал и две гранаты у пояса. "Я так перепугался, - говорил нам инструктор, - что не в силах был скрыть, кто я. Я тогда работал в этой же должности. Видя, как я трясусь, и очевидно не имея каких-либо сильно компрометирующих меня в его глазах данных, он положил мне руку на плечо и, улыбаясь, промолвил: "Не бойтесь, я вам ничего плохого не сделаю, но будьте и вы человеком." (Можно полагать, что интструктор имел немало неприятностей от ГПУ из-за своей нетронутости Блажевским.)

Мы приехали в райцентр другого района. В глаза бросилась красивая вывеска Торгсина. "Давай-ка зайдем", - говорит Миша. Зашли. Кроме продавца нет никого.

Он объяснил нам, что в последнее время почти ничего не поступает, а немного раньше поступало порядочно золотых монет и колец. "Изредка перстни с камушками были. Это поступало преимущественно от евреев, а теперь видно и они истощились." - сказал продавец. В магазине имелись разнообразные продукты, начиная от муки и кончая шоколадом и прочими лакомствами. Почти все эти продукты были иностранного происхождения. Когда мы вышли, Миша объяснил: "Это та помощь, которую международные благотворительные общества посылают голодающему народу.

Вместо выдачи этой помощи голодающим, государство посредством нее выкачивает последние сохранившиеся у кого-либо ценности. Лишь тот получает действительную помощь из-за границы, кому лично адресована посылка. Это в большинстве евреи, получающие посылки от своих родственников. Но не все их осмеливаются получать. Многие отказываются как от посылок, так и от денег. От них иногда требуют подписи о получении, а иногда ГПУ само оформляет получение как денег, так и посылок. Конечно, и то и другое поступает в распоряжение государства. Недавно одна девушка получила извещение, что на ее имя, как единственной наследницы умершего в Америке родственника, поступило что-то около 12-ти тысяч долларов.

Девушка учится в институте. Для нее это было неожиданным счастьем. Побежала она получать доллары. Подходит к ней агент ГПУ и вежливо приглашает в одну из комнат. Дело кончается тем, что она эти деньги "дарит" государству и получает несколько талонов в Торгсин на сумму, быть может, в десять долларов. Не "подарила" бы она доллары, пришлось бы в придачу к ним "подарить" может быть и жизнь. И она предпочла первое. Но поскольку у нее в душе сохранилось недовольство, она попадает в особый список ГПУ..."

Мы направились в столовую районного актива. Первая комната предназначалась для районных служащих более низкой ступени. В следующей небольшой комнате, прекрасно оборудованной, уставленной цветами, с окнами, завешанными красивыми тюлевыми занавесками, обедали старшие чиновники, а именно члены бюро райкома и президиума райисполкома, инструкторский аппарат райкома, редактор районной газеты и еще кое-кто из избранных, хотя все эти чины получали хорошее снабжение сухими продуктами. Между блюдами обеих категорий была весьма большая разница.

Поужинав, мы с Мишей направились в парикмахерскую, поручив шоферу ехать к гостиницу Райсельбуда (районный дом-клуб крестьянина) и там предупредить, чтобы приготовили номер. Маленький подвижный еврей-парикмахер торопливо забегал, приготовляя прибор. Намыливая с поразительной быстротой лицо Миши, он одновременно расспрашивал, кто мы, откуда, как жизнь в Киеве, семейные ли, какими культурными развлечениями пользуемся и так без конца. Мне нечего было говорить и Миша отвечал за обоих.

Намыливание длилось минут десять, пока из боковой двери вошел глубокий старик, отец парикмахера. "А где вы остановились, позвольте вас спросить?"- обратился он ко мне дрожащим голосом. Я сказал, что в гостинице Райсельбуда, но мы там еще не были. -Хорошая гостиница, - сказал старик, - очень хорошая. Когда-то она принадлежала моему брату. О, что это за человек был, если бы вы знали!

- А где теперь ваш брат? - спросил я.
- Давно замучили моего брата, а семья по свету
развеялась.
- Кто замучил?
- Тот, кто всех мучает, - ответил старик.

Парикмахер, который уже брил Мишу, оторвавшись от работы, сердито крикнул старику: "Папа, что я тебе говорил не раз!" На что Миша заметил: "Не бойтесь, ничего, - и , обращаясь к старику, сказал -продолжайте, отец." Дружеский тон Миши успокоил парикмахера, и старик продолжал : "Три года назад почти всех наших евреев таскали за золото, требуя сдать все, кто что имел. Тогда же закрыли синагогу, в которой я был раввином и превратили ее в Райсельбуд, где теперь в чертовы игры играют, а также печатают газету. Тогда же закрыли одну церковь и устроили в ней стрелковый тир. Вторую церковь пока верующие отстояли. А наши евреи, напуганные тем, что у них устраивали трус золота, не проявили особого интереса к синагоге, и ее под шумок без особого труда закрыли. Тогда у всех забрали золото и все, что обнаружили из драгоценностей.

Но им все было мало. Они стали арестовывать людей и мучить. Они набили нас в подвал столько, что мы один у другого стояли чуть ли не на голове. Тут были и мы с братом, и бывшие торговцы, и разные ремесленники, и врачи. Всех сословий были люди. Были, конечно, и русские, не одни евреи, но меньше. И вот нас держали в такой тесноте в сыром подвале. Никто не мог сесть, потому что и стоять было тесно. Нам не давали ни пить, ни есть. Ночью мы продолжали стоять в темноте. Время от времени приходил человек из ГПУ и спрашивал, кто готов сознаться, где золото.Кое-кто отзывался, и его выводили. Иной возвращался и говорил, что лучше тут умереть, чем идти на объяснение, поскольку там, если говоришь, что ничего не имеешь или имеешь слишком мало, начинают издеваться и бить. Поверьте, вот клянусь вам своими детьми, что трое суток нам не давали ни есть, ни пить и только два раза в день водили в уборную, и мы вынуждены были мочиться просто на пол. Люди стали убывать и становилось чуть-чуть свободней, так что мы могли хоть по очереди сидеть. Затем нам дали есть одну селедку, соленую-соленую, и ни ломтика хлеба. На каждого дали по три штуки.

Иной воздерживался сперва есть без хлеба, но другие ели, и он тоже начинал есть. Мы были очень голодны и не думали о том, что с нами будет дальше. Можете себе вообразить, как нас стала разбирать жажда. Не было терпения. Губы трескались от соли и жажды. Некоторые кричали, требуя воды, другие плакали, иные просили у Бога смерти.Когда мы молили приходившего от ГПУ, чтобы дали хоть по капле пить, он, похабно ругаясь, кричал: " Я к вам не насчет воды пришел, а насчет золота", - и снова спрашивал, кто хочет сознаться. Снова и снова кое-кто уходил. Остальных продолжали дальше держать без воды.

Прошел день, другой, третий. Я не могу вам передать, что это было за мучение. Иные уже теряли сознание. Тогда приходивший велел их вытаскивать на воздух и им вливали немного воды и обратно спускали в подвал.Затем, видя, что люди сидят неделю и не сознаются, начали по одному вызывать и мучить. Моего брата вешали за ноги, и он так висел, пока не лишался чувств, и снова его приводили в подвал. Затем опять брали и что с ним только ни делали! Человек не выдержал и сознался обо всем, что у него было припрятано. Но его продолжали мучить, им все было мало. Один раз ночью его вызвали на допрос и привели еле живого, а наутро он был уже трупом.

Меня тогда тоже много били, но я не сознавался. Если у меня было еще что мелочи, то я же не хотел лишиться последнего. На восьмой день нам дали пить и есть, потому что трое умерло, а многие лишались чувств. Но после этого стали еще более жестоко издеваться.Через две недели меня выпустили и взяли подписку, что я никому ничего не скажу. Постепенно всех выпустили. И вот наши люди стали разбегаться, кто куда. Теперь в местечке живет всего 13 семейств евреев. Хвала Богу, еще никто от голода не умер. Это потому, что остались все люди мастеровые: то кузнец, то портной, то сапожник, то парикмахер. Есть среди оставшихся два врача, затем защитник. Я не считаю нескольких коммунистов, кои за золото нас таскали и синагогу закрывали и теперь на нас чертом смотрят. Так вот, все эти люди кое-что имеют от районных работников, которые пользуются их услугами, а кузнецы получают от МТС. Врачу тоже человек иногда готов последнюю рубаху отдать. Но все же мы очень голодны. Все мы недоедаем. Теперь, как вы знаете, есть Торгсин. Если у кого что сохранилось, так он его не станет беречь, не в могилу же его брать с собой, умерши от голода! Я думал себе, что там у меня сохранилось - пустяк, снесу в Торгсин и куплю немного продуктов.

Поверьте, что я отнес все, потому что когда три года назад до ареста был произведен внезапный обыск, все было взято. Даже у невестки из ушей серьги были силой вытащены. Вы думаете, ГПУ забыло, что я когда-то сидел за золото? Нет, не забыло. В ту же ночь ко мне явились гости и увели меня. Меня долго не держали, всего 4 дня. Что со мной делали, один Бог свидетель. Скажу вам только, что мне загоняли иголки под ногти, накручивали на гвоздь бороду и рвали и закончили тем, что начали давить дверью руку. У меня здесь все ногти слезли. (Левая рука старика была плотно забинтована). Я не мог больше терпеть и я наговорил на других евреев, что у них есть золото. И вот из-за меня 6 человек страшно мучили. А одного-таки убили. Но что я мог делать, несчастный человек, когда я не в силах был вытерпеть? А теперь меня мучает совесть. Я день и ночь плачу. Я уже у всех, кого я оговорил, просил прощения и они меня простили, потому что сами испытали такое же. Но мне от этого не легче," - и старик залился слезами.
- Папа, перестань, я тебе говорю. Там не замучили, то умрешь от своих глупых нервов, - сказал парикмахер, - ах, как он меня раздражает, я уже не могу терпеть, - добавил он про себя.

Ни меня, ни Мишу не мог удивить рассказ старика, так как приемы ГПУ, применяемые для "выкачивания" золота из населения, были общеизвестны.
- Теперь, в такое страшное время, - продолжал старик, - может спастись только тот, кто имеет какие-то ценности, а без них вся жизнь человека зависит целиком от капризов власти. И волей-неволей человек вынужден как-то приспособляться к власти, потому что его жизнь и смерть в ее руках, он потерял всякую самостоятельность. И когда такое было? Нигде и никогда. Когда-то раб был несравненно счастливей нынешнего колхозника, а крепостной крестьянин был попросту помещик по сравнению с этими несчастными людьми. Создано такое положение, что ни один человек в стране не может самостоятельно существовать, ни ум, ни труд, ничто не может его спасти...

Побрившись, мы вышли на улицу. Стоял теплый прекрасный вечер. Взошедшая луна обильно поливала своим светом мрачную землю. Было тихо, как в могиле, все живое как вымерло. Вспоминались такие же вечера, когда воскресшая торжествующая природа гармонически дополнялась чудесными украинскими песнями, лившимися из пышущих здоровьем грудей счастливых юношей и девушек. А теперь, теперь что сделано человеческой жестокостью! Сердце сжималось до боли да невольно наворачивались слезы от этого сравнения. Оставаться на лоне природы было не под силу. Слишком горько было на сердце. Мы молча пошли к гостинице.

При входе мы увидели очень высокого и необыкновенно худого человека лет 50 со свертком бумаг под мышкой. Узнав, что он корректор местной газеты, Миша пригласил его в отведенную для нас комнату побеседовать. Этот человек имел университетское образование и работал прежде учителем. Но его как "чуждого" вычистили, заменив полуграмотным комсомольцем. Однако его пока не уничтожили, поскольку нужен корректор и без него никак не обойтись, ибо все работники районной газеты имеют малое образование, иные же вовсе малограмотны. Но зато ему, как чуждому, достается от них. Как над нам не издеваются, каких только кличек ему не дают! Он голодает. Его едва носят ноги, но всякая просьба о помощи встречается руганью и упреками. Лишь изредка ему отпускают мизерное количество продуктов. Ему, как беспартийному и чуждому, отказывают даже в столовой второй категории. Он давно уехал бы куда-нибудь, но ГПУ связало его подпиской о невыезде.

Ознакомившись с газетой, мы убедились в действительных достоинствах корректора. Прекрасная верстка, безукоризненная грамотность, замечательный стиль. Ему приходится переделывать все поступающие в газету статьи. Мы попросили показать нам сырье, из которого он, посредством умелого редактирования, делает эти статьи. Статья, написанная секретарем райкома, поражает своей неграмотностью. Мне приходилось не раз видеть подобные статьи в их натуральном виде в других районных газетах, здесь этого нет. Все подвергается переработке, конечно ни на йоту не изменяя содержания. Лишь вместо безграмотных, иногда бессмысленных и глупых фраз, появляются подлинные перлы. Но коммунисты этого не ценят и мало понимают. Как он говорит, он и считают его даже перед ними обязанным за то, что он пока гуляет на свободе.

Газета, как и все прочие районные и областные, содержала наряду с казенным стандартным материалом, присылаемым из главной московской кухни и восхваляющим победы социализма, расцвет счастливой и радостной жизни, материалы, освещающие ход посевной кампании и имевший погромный характер. Кроме того, имелось несколько мелких заметок об успехах социалистического строительства в районе. Конечно, о голоде или других подобных результатах строительства социализма не могло быть и тени на страницах печати, ибо даже неуловимый намек на что-либо подобное кончился бы расстрелом всех, начиная от редактора и кончая последним наборщиком типографии.
Посочувствовав бедному корректору и пожелав ему доброй ночи, мы отпустили его для ночной работы. Спать ему было некогда, он работал за всю редакцию.

Когда он ушел, Миша сказал: "Никто в мире не использует в своих интересах людей так полно и так бесцеремонно, не стесняясь любыми средствами, как большевики. И надо отдать им справедливость, делают они это очень умело. Почему большевикам удалось захватить в 1917 году власть, имея ничтожные собственные силы? Потому что они сумели удачными лозунгами разложить царскую армию и повести за собой достаточное для захвата власти количество солдат и рабочих, прекрасно воспользовавшись сентиментальностью временного правительства и разбродом (хитро усугубляемым большевиками) в тогдашнем обществе и в частности в политических партиях. Они блестяще использовали левых эсеров и блокируясь с ними, перехватили у них руководство значительными массами крестьянства.

Когда понадобилось превратить бесформенные толпы вооруженных людей в сильную регулярную армию, большевики для этого использовали многие тысячи спецов царской армии, которых они рассматривали как врагов и, использовав их до предела, постепенно, независимо от их личных убеждений, физически уничтожили, а кого еще не уничтожили до сих пор, то в недалеком будущем уничтожат. То же было и со старыми спецами для восстановления разрушенной революцией и гражданской войной промышленности и транспорта, а также для построения крупных совхозов.

Точно то же делалось и будет делаться во всех прочих отраслях хозяйства, науки, искусства. Причем судьба всех старых спецов в конечном счете одна и та же, ибо рассматриваются они как люди иной, враждебной природы, могущие работать лишь под партийным контролем и до поры до времени, пока их можно будет заменить своими большевистскими кадрами. Точно то же имеем и в данном случае с корректором. Как спеца его используют с полдесятка, если не больше, безграмотных коммунистов. А когда его можно будет заменить, его выбросят в мусорный ящик. Специалисты таким образом используются просто, как орудие для достижения целей, стоящих перед большевистской партией. Да еще как используются, будучи все время угрожаемы уничтожением со стороны враждебной им власти и ее агентов, приставленных к ним и управляющих ими, как механизмами, посредством простого нажатия кнопки...

Я тебе не рассказывал, как когда-то меня послали заведующим учебной частью в один институт? Так послушай. Вызывают меня в культпром окружкома (тогда еще были округа) и завкультпропотделом предлагает мне взяться за это дело. "Но позвольте, - говорю я, - я сам всего без году неделя как окончил институт, а кроме того, что я общего имею с науками, преподаваемыми в этом институте? Ведь я, например, вовсе не изучал высшей математики, а здесь она должно быть является одним из главных предметов."

"Ничего, ничего, - говорит завкультпропом, - вы обладаете качествами, высшими любых наук, - вы крепкий большевик, а этого нам только и надо. Ваше дело обеспечить строгую классовость, вести строгую политическую линию в учении, а остальное - мелочи, для того у нас сидят там спецы-профессора. Одним словом, - говорит он, - мы вам поручаем ответственный участок как надежному коммунисту и все последующее будет зависеть от вас, или грудь в крестах, или голова в кустах. Вот вам путевка. Ступайте!" Он не стал со мной больше разговаривать и я ушел на работу в институт, где перед тем был учинен разгром его руководящих и преподавательских кадров. И что же оказалось? Завкультпропом был прав. Работа была действительно не так уж трудна. Нужно было только глядеть в оба.

Прежде всего я просмотрел программы и учебные планы, содержание которых меня мало интересовало, да во многих из них я ничего и не смыслил. Главное, чего я искал - это классовой линии. Где она была недостаточно четко выражена, я приказывал заведующему кафедрой восполнить "пробел" и он безропотно исполнял мое приказание. Кроме того, я требовал, чтобы заведующие кафедрами представляли мне для просмотра каждое учебное задание и я следил, чтобы оно было проникнуто строжайшей классовостью, начиная от целевой установки данной темы и кончая контрольными вопросами.

Помнится, в задании "об инерции" я не обнаружил классовой линии. Вызвал я завкафедрой и спрашиваю: "Почему политическая линия отсутствует в задании?" А он, пожимая плечами, отвечает мне: "Да сами вы посудите, ну как же можно отразить классовую политическую линию в такой сугубо абстрактной теме?" Я ничего не мог ему ответить, как только сказать: "Профессор, мое дело обеспечить, чтоб эта линия была отражена, а как это сделать, потрудитесь собрать профессоров вашей кафедры и обсудить. Не сделаете этого, будете иметь большую неприятность, да и я не хочу отвечать за вас." На следующий день приносит задание со 100% классовым подходом. "Потели мы с коллегами целый вечер, пока придумали. Как отразить классовую установку," - говорит профессор. Так и здесь. Дело всех редакционных работников - обеспечить отражение классовой линии, да и то руками корректора. Дело простое и легкое."

Следующий день был воскресенье. Позавтракав, мы поехали по направлению к Киеву, задерживаясь местами в райцентрах, где учреждения работали беспрерывно. Останавливались в селах и разговаривали с руководителями сел и колхозов, а также с колхозниками. Несмотря на все усилия властей, им не удалось выгнать многих колхозников на работу. Большинство все же соблюдало воскресенье, тогда как властью была давно отменена семидневная и введена шестидневная неделя, с выходными днями 6, 12, 18, 24 и 30 числа, каковые в сельских районах не соблюдались и работа шла беспрерывно.

Я не стану описывать всех виденных нами ужасов, т.к. они являются разновидностями вышеописанного. По дороге мы заглядывали в некоторые больницы, заглянули в пару школ, где на занятиях сидело всего по несколько учеников, преимущественно детей местных начальников, поглядели работы тракторных бригад и жизнь трактористов в их полевых будках, где они проводят весь сезон полевых работ с ранней весны и до поздней осени, не имея права отлучаться к семьям хоть раз в неделю. Большое количество трактористов арестовывалось. Достаточно было испортиться трактору, хотя тракторист был невиновен, как его начинало таскать ГПУ. В одном месте нам показали трактор, свалившийся с крутой горы. Пока он долетел до низу, успел 23 раза перевернуться. Когда он соскользнул, на нем сидел тракторист. Дело было в темноте. Счастье тракториста, что он не попал под трактор, когда он первый раз кувыркнулся. А быть может, это было его несчастье, ибо ГПУ его арестовало и все добивалось своими "методами" сознаться," с какой целью" он опрокинул свой трактор. В одной МТС жаловались, что старший механик, присланный на работу из Киева, сбежал, боясь, что в конце концов ему пришьют "вредительство".

Везде шла жестокая чистка председателей сельсоветов и колхозов, не умеющих заставить работать голодных людей. Многие из них не только исключались, но и арестовывались. Всюду, где мы проезжали, в официальной терминологии в селах, в райкомах и политотделах с, которыми определялось понятие направления колхозников на работу. Это были слова "мобилизовать", которое употреблялось не так часто, и "выгнать", употреблявшееся сплошь...

Солнце заходило, когда мы въехали в Киев. Праздная толпа, гуляющая по улицам, шум, наполнявший воздух, звуки веселой музыки, льющейся из радиорупоров, все это представляло великий контраст с тем, что я видел и слышал в течение этих трех дней. Казалось, вырвался из кромешного ада и попал в нормальную обстановку, где теряющиеся в вечерней гуляющей толпе голодные, лишь отчасти напоминали о том, что из себя представляет сейчас некогда цветущее украинское село.

Прошло несколько дней, пока немного сгладилось бороздящее сердце жуткое впечатление и уже не хотелось верить, что все это страшная правда. Даже возникающие чудовищные образы в мыслях старался я вытеснить чем-либо...

Во время одного из моих визитов к Мише он дал мне почитать "Бюллетень заграничной печати", а также другой бюллетень, помещавший то, что писалось в печати заграничных секций Коминтерна. В СССР не разрешалось читать даже коммунистам газеты, издаваемые коммунистами же за границей, т.к. из этих газет человек мог узнать хоть кое-что о жизни за границей.
Обнаруженная заграничная газета повлекла бы за собой неизбежную тюрьму. Тем более немыслимо было допустить, чтобы кто бы то ни было мог знакомиться с печатью иных направлений. Так вот, для ознакомления высшего коммунистического руководящего состава, ЦК ВКПб издавал такие бюллетени с кое-какими материалами из заграничной печати, в том числе имеющими отчасти и критический характер. На оборотной стороне обложки помещалась инструкция о том, кто может быть ознакомлен с этим бюллетенем и предупреждение о том, что по прочтении он должен быть возвращен в ЦК.

К бюллетеню прикладывалась короткая препроводительная за подписью Поскребышева (управделами ЦК), где говорилось: "По поручению тов. Сталина посылается вам бюллетень такой то за № таким то(каждый экземпляр имел свой номер) для ознакомления." Бюллетени получались и отправлялись через фельдсвязь с пометкой на конверте, запечатанном несколькими сургучными печатями "Серия "К". Совершенно секретно". Вручался такой пакет лишь в собственные руки адресата. Утеря бюллетеня даже самым высоким коммунистом могла окончиться для него смертью.

Даже тот осторожно подобранный скупой материал, который помещался в бюллетене, хоть немножко приоткрывал окошко в непроницаемой китайской стене и я хоть кое-что мог узнать, что говорят за границей об СССР. Такие сведения были величайшей драгоценностью для каждого человека, не исключая и коммунистов. Никогда в жизни я ничего не читал с таким вниманием, с такой жаждой, как этот бюллетень. Я боялся пропустить даже одно слово, не вникнув в его существо.

Из критических статей об СССР я узнал такие вещи, о которых никогда не задумывался и не мог додуматься, ибо не имел с чем сравнить то, что меня окружало. В бюллетене оказалась одна статья о голоде на Украине, но она свидетельствовала о том, что автор ее совершенно не осведомлен о том, что делается в действительности. Слишком она была поверхностна, обща и искажала действительность в сторону чрезвычайного смягчения ее. Это свидетельствовало, что заграница ничего не знает, что творится в стране. А трудящиеся Америки или иной страны, жертвующие для голодающих в СССР, наивно думали, что их пожертвования попадут голодным.

Я очень просил Мишу знакомить меня со всеми бюллетенями, что он впоследствии и делал.

(Высылка бюллетеней на места прекратилась в 1935 году. Прекратился ли и выпуск их, не знаю...)

Все части Голод 1933 года